Жемчужина из логова Дракона[VolgoDon конвертируется в fb2] - Людмила Минич

— Какие это прошлые дела?

У Ветра внутри все замерло. Замерла и последняя надежда, потрепыхалась немного и умерла. Это конец. Слишком все хорошо обставлено. Вот сейчас они взревут.

— Да нашенские. Мы ж из уличного братства вышли, и я, и он. Чего бы друга сабою не угостить по старой памяти? А он это… брезговает. Как стишки начал кропать, так и удрал из Ласпада, сам по себе стал, безо всякого уважения.

Он говорил еще что–то, но слова потонули в грохоте и реве. Однако скоро все затихло, потому что Сухой тараторил дальше, а всем была охота послушать.

— А голос у него взаправду… это… завсегда какой–то странный… Ну, из передряг нашенских… мало ли что… — он подмигнул, — на диво ловко выбирался. Про него и тогда говорили, что с чародеями дружбу водит. Даже сам «папаша» наш его остерегался. И вот меня взять тоже. Уж это… давненько прежним ремеслом не промышляю. Счас только спутался. Не понять, что с руками сделалось! Он как про темников завел, — погрозил он Ветру еще раз кулаком, — так я вот… враз шарить принялся! Ну, сами руки, как есть!

— Так ты говоришь, что Вольный Ветер просто… самый обычный вор? Дружок твой из уличных темников? — переспросил советник Трод, не веря своим ушам.

— А как же! Ох, и знатный же был «кормилец»! — Сухой запнулся, будто бы спохватился.

— И что, в Ласпаде могут подтвердить твои слова? Если Совет пошлет туда своих дознатчиков?

— А то как же! Вы хоть в доме Брана поспрошайте. Он на все Вольные Города известный.

— Это ты про Игве Брана говоришь, из Ласпада? — удивился советник Трод.

— Да нет, про старого! Что помер давно. Того по–другому звали. Да уж не упомню…

— Про Силивеста Брана? Того самого?

— Ну да, точно! Он–то, — кивнул старый плут в сторону Ветра, — этого Брана знатно надул, и весь дом его туда же! Втерся, жил, как родной. Ну, оно конечно, помаленьку для братства приворовывал, чтоб не заприметили. А потом раз — и сгинул, и с собой кой–чего прихватил! У Брана опосля какой–то там удар сделался, так он с тех пор лежмя лежал, пока не помер. А потом уж племяш сыскался, там и живет.

Ветер вздрогнул. Бран вскоре умер… Жаль его. Вот ведь, даже в Ласпаде следы отыскали, один за другим. Все, чтобы опорочить, чтобы в пыль стереть. И все это мнимый Тринн? Из–за какого–то глупого страха? Не может того быть.

А жизнь Ветра катилась туда же, где и пребывала до встречи с Силивестом Браном, так некстати помянутым. Така с Ильесом не знали, куда деваться от презрительных окриков, издевок, тычков. Что же Ветру тогда говорить?

Вокруг него вздымался шторм, людское море кипело, бурлило, но после первых же мгновений унизительно слабости в ногах стихотворцу показалось, что все отодвинулось вдаль, даже шум стал слабее. Рано или поздно все становится явным.

Он всегда хотел быть одним из них. С тех самых пор, как еще мальчишкой таскался с Ильгритом от порога к порогу, и двери захлопывались прямо у них перед носом. И для того стремился многих превзойти, вбивал в голову книжную премудрость, корпел над переписью и переводом самых разных свитков и никогда не воровал свой кусок хлеба. А потом отыскался новоявленный «господин Тринн», по улицам поползла дурная молва, и старые знакомцы, что раньше привечали Ветра, на него же и набросились, как собаки. Долгие годы он лез из этой ямы, к ним, обратно, но только опускался еще ниже. И кто ему был рад? Кто помог? Брэнн Пересмешник, Тэрмил, от которого у всех добропорядочных побежали бы мурашки, случись повстречаться на большой дороге? Правда, был еще и Силивест Бран, что пригрел его из страха перед Нимоа.

«Думай о том, чего тебе хочется больше всего на свете», — сказал Дракон, и Ветер выбрал правильную Жемчужину. Она вернула его к людям. Или людей к нему повернула? И пока слава неслась за ним по пятам, народ любил своего стихотворца. А сам он воздавал полной мерой, даря себя без остатка. Так ему казалось. Теперь же…

Словно длинный ржавый гвоздь полз из раны, о которой Ветер даже не подозревал.

Стихотворец со вчерашнего дня ничуть не изменился, а люди перед его взором негодовали, стоило им узнать горькую правду. Как будто еще вчера, до этого злосчастного представления, Ветер был иным! Как будто каждый из этой залы и за ее стенами праведностью мог поспорить с Нимоа. Как будто не было долгих лет, стихов, Жемчужины… Он только думал, что вернулся, на самом же деле — всегда был один. Как ветер, которому негде крылья приклонить.

Удивительно, полжизни он трясся от одной только мысли, что правда выплывет наружу, теперь же их негодование, презрение, насмешки пропадали втуне, словно вновь обретенное одиночество укрыло его доспехом.

Немало было в зале и тех, кто не поверил в темное прошлое Ветра. Они глядели сочувственно, возмущались, что–то доказывали соседям, перекрикивали остальных, но это до поры, пока не поверят. Тогда они отвернутся тоже, и даже более первых. Ибо вера их в стихотворца была крепче, а значит и злость окажется сильнее.

— Стихотворец, конечно, и на сей раз пожелает промолчать? — осведомился советник Трод, когда стражники навели какое–то подобие порядка.

— Что же хочет услышать советник?

— Ты, верно, станешь отрицать сказанное этим… бродягой?

Да, вся его жизнь сейчас летела под гору, но это была его жизнь, из этого пергамента ничего уже не вымарать. Тем более в угоду всем и каждому.

— Не стану.

— Что? — Трод, должно быть, ушам своим не поверил.

— Советник Трод плохо слышит?

— Ты что же… на самом деле из уличных темников?

— На самом деле.

— Однако ты глядишь так, будто гордишься такой… нехорошей принадлежностью.

— Тут нечем гордиться. Но это правда, и я ее подтверждаю.

— Вот так бесстыдно? Глядя прямо в глаза тем людям, которых ты обманывал?

— Это в чем же? Раньше меня никто о том не спрашивал. Быть может, советник Трод думает, что темниками становятся от удовольствия? Я его разочарую: нет в том никакого удовольствия. Кусок хлеба, когда достать его больше негде, не более того.

Ветер заметил, что когда он начинает говорить, шум затихает, но уж после каждый раз начинается невообразимое. Однако сейчас очередной вал не накрыл говорящих. То ли люди сами удивились не менее своего Серединного Судьи, то ли стихотворец никак не напоминал уличенного и поверженного. Скорее наоборот, на Ветра, наконец, снизошел покой, которого он искал всю жизнь. Миг, когда рвутся все связи и обретается свобода.

Советник долго искал ответ. Видно, обличители не ждали такого скорого успеха и подготовленное со всевозможным тщанием представление понеслось как попало.